Еще одна книга, купленная мной в процессе блужданий по Озону и переходов по автоматически генерируемым им ссылкам, чтения комментариев к произведениям и выбору того, мнения о которых показались максимально близкими.

Ни одна из трех выбранных таким образом книг не оказалась шедевром, но в наличии художественной ценности им не отказать.

На обложке приведен отзыв Стивена Кинга об этом произведении, что, мол, саркастично, как «Уловка-22», но с оттенком грусти, подчеркивающим абсурд описываемого.

Я ярко выраженного сарказма не увидел.

Да, описываются будни американской рекламной компании, где сотрудники мастерски создают видимость работы, а единственным по-настоящему ценным для них является общение между собой и сплетничание друг о друге. Но ведь это скорее реалии сегодняшнего офисного мира.

Основное действие книги разворачивается в начале двухтысячных, когда американский бизнес переживает серьезный спад. Работники рекламного агентства нервно гадают, кто будет следующим в очереди на сокращение. Уволенные покидают компанию по-разному: кто-то никогда больше не появляется, кто-то тайно проникает обратно в офис, чтобы выкрасть свое кресло и символично утопить его потом в чикагском озере неподалеку, кто-то возвращается с пейнтбольным пистолетом, чтобы отомстить бывшим коллегам.

Хорошо прорисованы отношения работников и руководства — все напряженно, пока трудятся вместе, но невыразимо грустят через короткое время после расставания.

И под конец становится понятно, что побудило автора дать своему творению такой заголовок.

Хотя, «нас осталось только двое, только двое из нас — ты и я»

Цитаты.

Мы любили убивать время. Мы бродили по коридорам с бумагами в руках — якобы по делам, тогда как на самом деле искали бесплатные сладости. Мы наполняли кофейные кружки на чужих этажах.

После того, как начались сокращения, некоторые выпускали пар, развлекаясь: заходили в чей-нибудь кабинет и посылали е-мейлы с его компьютера всем работникам агентства.

На вводных совещаниях мы дурака не валяли. Мы валяли дурака до них, иногда и после, но чтобы во время — иногда кто-нибудь мог отпустить остроту, но в остальном все было чинно, как в церкви. Любого из нас могли в любую секунду выпереть, и мы ни на секунду об этом не забывали.

Мы любили тратить время, но почти ничто так не раздражало, как тратить отведенное на растрату время на то, что вовсе не стоило трат.

Мы попали в неприятную ситуацию – что делать с историями Бенни? Мы пошли на компромисс – продолжали их слушать, но не получали при этом удовольствия, потому что нас слишком заботило, как бы кто нас не засек.

От этого Карлу казалось, что работа жены важнее его работы, а поскольку образ мышления в то время у него был довольно-таки специфический – что и она сама важнее его.

Беда была в том, что мы воспринимали эту херню очень серьезно. У нас забрали наши цветы, наши летние дни и премиальные, жалованье заморозили, прием новых сотрудников прекратили, и люди вылетали из дверей, словно старые манекены. У нас пока оставалось только одно: возможность продвижения по службе. Новая должность. Правда, прибавки жалованья она не приносила, да и власть почти всегда была иллюзорной – награда, изобретенная администрацией, дешевый хитрый способ удержать нас от мятежа. Но когда появлялся слух, что кто-то из нас оседлал один из вышеперечисленных титулов, то в такой день этот человек вел себя чуть спокойнее, на обед уходил раньше, а возвращался позже, принося полные пакеты из магазина, и остаток дня проводил, вполголоса разговаривая по телефону. Остальные из нас тем временем посылали туда-сюда е-мейлы, посвященные высоким темам Несправедливости и Неопределенности.

Больше всего мы ненавидели Джо в те моменты, когда он, владея информацией, которая была известна и нам, отказывался делиться.

Те из нас, кто работал на бумаге, к этому моменту начинали предаваться великому невоспетому времяпрепровождению в стенах американских корпораций – киданию мятой бумаги в корзины для мусора. Это занятие больше, чем любое другое, попадало под категорию «оплачивается заказчиком».

Тогда мы впервые узнали, что Карл и Мэрилин расстались. Расспрашивать мы не стали, потому что не хотели совать нос в чужие дела. Мы, как бы походя, поинтересовались, как он поживает, и Карл спокойным тоном ответил, что это наилучшее решение для обеих сторон. Из этого мы сделали вывод, что инициатором тут, возможно, был не Карл.

Нам нравилось думать, что самое главное для нас – семья, Бог, матч регби по воскресениям, шопинг с девушкой или крепкие напитки в субботу вечером, нам нравилось думать, что самое главное для нас – любовь, секс, стремление к пенсии. Но в два часа дня, с подлежащими к оплате счетами на руках и витающими в воздухе сокращениями, самым главным в жизни для нас была работа.

Иногда ей почти хотелось, чтобы Мартин был женат, а она тогда бы трахалась с мужем другой женщины. Иметь дело с типичными ситуациями куда легче, чем с маниями Мартина. Просто он был неисправимый холостяк. Он был патологически необязателен.

Это потому, – сказала она в трубку, продолжая слышать его голос, — что разумные люди не всегда руководствуются разумом. Иногда, Мартин, нечто, называемое страхом, намного сильнее.

Технология никогда не сможет опередить первобытный страх. Она никогда не поколеблет человеческих инстинктов.

Она никогда (или нечасто) не страдала от болезни «нужен мужик». Ее первой и последней заповедью была самодостаточность. И не потому, что он принадлежала к поколению девушек, воспитанных в презрении к зависимости, от которой страдали их матери и бабушки. Вовсе не мужчину боялась она потерять. Человека. Другого человека. В этом не было никакого расчета, в своевольной решимости не отвечать ни перед кем, добиться успеха, быть боссом, зарабатывать и проматывать, использовать нецензурный язык всякий раз, когда ей попадет вожжа под хвост, хорошо есть, трахаться с кем хочется и увольнять тех, кто не нужен, даже если они впадают в истерику. Это было личное. Она не желала цепляться на буксир к кому-либо еще, потому что знала – истина, счастье, успех, все святое и глубокое уже было с ней здесь, в машине. Просто он не имела сегодня вечером доступа ко всему этому и потому хотела, чтобы кто-нибудь был рядом с ней на пассажирском сидении.

Она вполне может признать – да, она влюблена в Мартина, она обнаружила это в самое неудачное (хуже не придумаешь) время: после того, как он разбил ей сердце.

Какие-то дни казались длиннее других. Иногда один день тянулся, как два. К сожалению, эти дни никогда не были уик-эндами. Наши субботы и воскресения проходили в два раза быстрее, чем рабочие дни. Иными словами, выдавались недели, когда возникало ощущение, что мы работали десять дней подряд при одном выходном. Едва ли стоило жаловаться. Мы ведь получали прибавку к жизни. Но и радоваться особо было нечего – мы смотрели на время м понимали, что оно просто движется недостаточно быстро. Вокруг нас находилось множество часов, и то одни, то другие демонстрировали отличное чувство юмора. Мы обнаруживали, что нам хочется поторопить время, хотя в отдаленное перспективе это было вредно для нашего здоровья. Все мы находились в ловушке противоречий, но никто никогда не осмеливался выразить это.

Пить без удовольствия кофе в кофе-баре было куда лучше, чем вообще не иметь возможности ходить туда. Двадцатью минутами ранее и Марсия сказала бы то же самое. Теперь нас разделяло огромное расстояние. Она свалилась в темную бездну, а остальные из нас все еще стояли на краю и смотрели, как она падает. Скоро мы полностью потеряем ее из виду. Осознавать это нелегко, но что поделаешь – Марсия больше не была одной из нас.